Затаившийся русский медведь

Победа эта далась России непросто. 

Как всегда. 

За победу Россия расплатилась огромным количеством жизней своих граждан. Убитых не смогли сосчитать даже приблизительно.

Осатаневшие враги бомбили города, военные части и базы.

А Россию предали.

Большая часть ракет взорвалась ещё в шахтах; немалый их процент вовсе не отреагировал на команду запуска, остальные сбили.

Но пять ракет долетели до ненавистной Европы, накрыли там какие-то цели - неважно - и тогда на Россию накинулись все. 

И всё-таки победили русские, потому что они не дрогнули, не смалодушничали, не сдались. Да, их согнали в поля, в наспех выстроенные барачные посёлки, а патрули из вражеских стран топтали русскую землю своими берцами и не разрешали никому жить в разбомбленных и брошеных городах. Да, оружие утилизировали, но вместе с тем русских боялись, им привозили еду и спиртосодержащие напитки.

Русский медведь до поры, до времени, замер перед решающим броском.

А где-то в секретном подземном бункере Путин без сна и отдыха работал над многоходовочкой, которая скоро поставит оккупантов на колени.

***

Евлахин проснулся из-за того, что его трясли за плечи.

- Э, вставай!- приговаривал сосед по комнате.

От него разило перегаром.

- Да пошёл ты!- запыхтел сердито Евлахин, отмахиваясь и суча ногами.

- Тебя директор требует!

- Да пошёл он тоже!

- Лучше ты сам к нему сходи. Там чо-то серьёзное стряслось.

- А я при чём?!- завопил Евлахин, уже совсем разбуженный и оттого злой.

- Чо-то все озабоченные,- поделился сосед.- Бегают, орут. Я ж тебя на завтрак не добудился, пошёл сам. А тут директор мчится. Позови, говорит, этого.

Евлахин сел и взялся за голову. На полу, среди пыли, пакетов и кусков засохшей грязи, отвалившейся с обуви, блестели пустые бутылки. Солнце тускло просвечивало сквозь мутное оконное стекло, завешенное запыленной паутиной.

- У меня тоже в башке шумит. Опохмелиться нечем,- сказал сосед.

Двоих других где-то не было. Может, раздобудут? Оккупанты на стекломой, как правило, не жадничали; правда, обычного спирта у них было тяжко допроситься.

Но сейчас Евлахин пил бы что угодно.

Он встал, сунул ноги в тапки, прошаркал к двери, около которой на табуретке стояло жестяное ведро. Набрал кружку, напился.

- А чо зовёт-то?- спросил Евлахин.- Может, намекал тебе?

- Не,- ответил сосед.- Просто сказал позвать.

Евлахин брызнул в физиономию водой, воткнул ноги в сапоги, на которых сушились портянки, надел ватник, шапку, а затем, вздохнув, отправился к директору.

***

- Евлахин!- сказал тот.- Ты нужен мне, как мент!

Конечно, он тут хорошо устроился. Кабинетик уютный, окна до половины газетами заклеены, чтоб народ с улицы не заглядывал, горшок с цветком, кровать за ширмой, коврик у двери – ноги вытирать. У самого директора щёчки круглые, пиджачок на животе не застёгивается. А гуманитарку он, конечно же, не крадёт. О народе думает.

- Милиционер,- мрачно поправил Евлахин.- И я на пенсии.

- Бывших ментов не бывает,- парировал директор.- Слушай, у нас тут серьёзные проблемы по твоей линии. 

- Не понимаю вас, товарищ директор.

- Зойку знаешь?

- Ну, знаю, конечно,- ответил Евлахин.- Если вы про ту, которая в нашем посёлке живёт.

Не знать Зойку было трудно. Она целыми днями энергично носилась по посёлку и громко клеймила лодырей с пьяницами.

- Американцы нас спаивают!- вопила она в женском бараке.- А вы и рады! Они нам специально устроили геноцид, чтобы вы рожать не могли!

- Вам бы только в грязи валяться!- орала Зойка через минуту около столовой.- Это же наш посёлок, мы тут живём, детям своим оставим! Всё грязное, всё рушится, а вам и дела нет!

- Товарищ директор!- визжала она в кабинете!- Да что ж такое! Ещё даже обеда не было, а все уже пьяные!

С ней было неуютно. Один из соседей Евлахина сказал как-то:

- Пьёшь, и всё боишься, что Зойка за спиной стоит.

Ей дали кличку - Космодемьянская, но не прижилось, слишком длинно.

Вечерами Зойка, опрокинув стакан-другой стекломоя, чуть добрела и прекращала ругаться, но позиции свои отстаивала не менее твёрдо:

- Да вы поймите, бабы, я же ничо такого. Разве это мне нужно? Ну куда это годится - уже к обеду все понапиваются, как свиньи, а работать некому.

Жил с ней один, недолго. С Зойкой было нелегко, поэтому оставалась она одиночкой.

 Именно о ней и сказал Евлахин:

- Ну, знаю, конечно. Если вы про ту, которая в нашем посёлке живёт.

Директор перегнулся через стол и ответил, пристально глядя Евлахину в глаза:

- Не живёт. Убили её этой ночью.

Евлахин пожал плечами и сказал равнодушно:

- Допекла кого-то наконец-то.

- Нет,- парировал директор, не сводя с собеседника гипнотического взгляда.- Когда допекла, то бьют по башке, или нож в живот всаживают. А эту оглушили, раздели, привязали и зарезали.

Евлахин снова пожал плечами.

- Ну, то есть ударили по башке и всадили нож. Что и требовалось. А кто это её так?

- Неизвестно, Евлахин. Но знаешь ли, Евлахин, когда я доложил об этом американцам, они примчались через полчаса. Зойку, Евлахин, упаковали в мешок и увезли. Мне ничего не сказали, ни на один вопросик не ответили. А ты знаешь, Евлахин, что я сделал потом? А потом, Евлахин, я обзвонил всех, кого смог. И мне, Евлахин, рассказали много чего интересного. Наша Зойка, Евлахин, не единственная. Было ещё, как минимум, два убийства в других посёлках. И бабам этим на теле какие-то буквы вырезали. И мне это, Евлахин, не нравится. Настолько не нравится, что я готов поставить тебя на отдельное довольствие.

- В смысле?

- Я назначаю тебя, Евлахин, поселковым милиционером. Есть такая статья, имею право. Будешь следить за порядком, а для начала найди убийцу.

- Так я ж это... Не следак, не опер. Не участковый даже. В отделе кадров служил.

- Да ладно тебе, Евлахин. Ты ж там у себя в милиции видел, как они работают, разговоры всякие в курилке слышал? Ну вот. Поработай для России. 

- Ну, я не знаю...

- А свой кабинет хочешь? Тогда соглашайся.

***

Свой кабинет...

Евлахин стоял посреди пустой, гулкой комнаты. Вот жизнь! Ещё какой-то час назад он, страдая похмельем, отчаянно сопротивлялся попыткам разбудить его. А теперь... Под окном стоял самый настоящий стол, с ящичками. Из стен торчали гвозди; на один из них Евлахин повесил свой ватник. Присел перед столом, пооткрывал ящички, нашёл пустую бутылку от стекломоя, кроватную пружину и ржавую канцелярскую скрепку.

Ничего интересного.

Евлахин сдул с подоконника сухих мух, вышел наружу и торжественно запер кабинет своим ключом. 

У директора целый барак стоял пустым, а ещё в одном было занято менее половины комнат. Он селил народ поплотнее, а сам имел рабочий кабинет и комнату, где жил один или с очередной зазнобой. 

Евлахин вернулся к себе, чтобы забрать кровать, но на ней уже сидел Витёк из соседнего барака.

- Директор приказал мне сюда. Уплотняет,- объяснил Витёк.- Вон ещё один.

По комнате ходил Макаров, выбирая место для своей кровати.

- А твоя где?-. просил его Евлахин.

- Забрали куда-то,- ответил Витёк.- Слышь, ты за новоселье будешь?

- Буду. Но не сейчас.

Евлахин вернулся к директору, и между ними состоялся разговор:

- Товарищ директор! Здрасьте ещё раз. Мне это... Кровать нужна. И табуретка. Две табуретки.

- Да?- сонно спросил директор.- А телевизор, компутер, личный телефон, чайник электрический? Ты побольше заказывай, не стесняйся.

- Про чайник я подумаю. А ещё мне ведро надо. И кружка.

- Зачем тебе ведро, Евлахин?

- Для воды.

- Кружку тебе дадут, а воды можешь из колонки на улице попить.

- А если у меня в кабинете подозреваемый будет сидеть?

- Господи, Евлахин, ну что ты говоришь такое?! Ладно, пёс с тобой. Не может же мой милиционер на полу спать и пить из лужи. На вот тебе открытую ведомость и дуй на склад. Потом с кладовщицей напишете, что взяли. Только ты там, Евлахин, не наглей! И это ещё... О ходе следствия докладывай.

- Слушаюсь,- ответил Евлахин и бегом вылетел из кабинета директора, прижимая к груди бесценную ведомость.

***

Кладовщица Сьюзен безмерно удивилась, глянув в пустой бланк с печатью.

- Факин' лайф!- сказала она.- За что Осадчи так тебья полюбить?

- Кому Осадчий, а тебе - товарищ директор,- сердито сказал Евлахин.

Она его смущала. Казалось бы - смотреть не на что, не пышная русская баба, а вот всё-таки. И Евлахин сердился сам на себя.

Сьюзен уставилась на него большими, круглыми глазами.

- Твой Осадчи - мне не товариш,- доверительно сообщила она.- Идъём.

До сих пор она сидела на улице, на скамейке, опираясь спиной на стенку склада и играясь телефоном. 

Взяв у Евлахина ведомость, Сьюзен вошла внутрь. 

На складе было всё. Время от времени прямо внутрь заезжали грузовики, что-то скидывали, что-то загружали и уезжали в другой посёлок. У самого входа лежали стройматериалы: камень, шифер, рубероид. Потом была мебель. Евлахин взял разобранную железную кровать, свёрнутый матрац и две табуретки, вынес поближе к выходу.

Сьюзен поманила его за собой.

Об этом знали не все, но Евлахин знал - работавшие на России американцы были заключёнными за нетяжкие преступления. Здесь им сокращали срок. Но при этом вели они себя игриво и раскованно. Как на курорте. Будто бы не осознавали того, что они виноваты и наказаны; не желали искупить. Ещё удивляло Евлахина то, что вот у этой Сьюзен явно в роду не все были белыми, да и в столовой на раздаче попадались смуглые и с другим разрезом глаз. Но все они вели себя с местными, как равные, подшучивали даже. А ведь жители посёлка были великим народом, победившим в трёх мировых войнах и первым полетевшим в космос. А от этих - никакого уважения.

Странно, конечно.

Были в посёлке такие, что этих смуглых одёргивали. Евлахин же вёл себя демократично, хотя и старался разговаривать с ними поменьше. Всё-таки, уж если честно, с этими разговаривалось проще, чем с хахлами, чурками или лабусами.

Сьюзен, к примеру, могла бы захлопнуть перед Евлахиным дверь и орать изнутри, чтоб он приходил завтра, а вот поди ж ты...

Кладовщица отвела его вглубь склада, в святая святых, освещавшейся тусклой лампочкой, и сделала царственный жест. 

Евлахин приступил.

Прежде всего он взял большую сумку, а в неё положил кружку, осколок зеркала, полотенце, набор одноразовых бритв, пачку старых газет, настольную лампу ("Не работать",- сказала о ней Сьюзен), подушку и одеяло, удлинитель с тройником, молоток, баночку с гвоздями и шурупами, спички, мыло, отвёртку и плоскогубцы, тупой кухонный нож, разделочную доску, ведро.

Оглянулся по сторонам. Взять хотелось всё.

- Одежда,- предложила Сьюзен.

Они прошли чуть дальше. И Евлахин, глазам своим не веря, снял с самой верхней полки настоящую милицейскую фуражку - без кокарды и ранта, конечно. Хлопнул нею несколько раз о бедро, выбив пыль, а затем водрузил на голову.

- О-о-о-о-о!!!- сказала Сьюзен.- Грэт! Осадчи будет восторг.

- Да иди ты со своим Осадчим,- ответил Евлахин беззлобно.- Остальная форма есть?

- Искать.

Евлахин перерыл кучу одежды - как относительно новой, так и тряпья. Нашёл выгоревший солдатский китель с тёмными прямоугольниками на месте погон, однако тот был немилосердно мал; руки участкового высунулись из рукавов почти по локоть.

Сьюзен вытащила из кучи вполне приличный пиджак, а сам Евлахин выудил оттуда же хорошие штаны, правда, немного разорванные между ног.

- Зашью!- решительно сказал он.

И Сьюзен тут же выдала ему набор ниток с иголками и ножницами, а ещё кинула обалдевшему от счастья Евлахину тапки, пачку новых трусов и носков, не считая, а поверх сумки положила двухлитровый пузырь стекломоя.

Добро пришлось забирать в три захода: сначала тяжеленную сумку и матрац, потом кровать, а напоследок - табуретки. Евлахин устал, как собака, и на обед пришёл самым последним, но оно того стоило.

Поставил кровать, зашил штаны, заклеил окна газетами, втиснул осколок зеркала между двумя торчащими из стены гвоздями.

Посидел на табуретке. Прислушался.

Вдали слышалась гармонь. Надо будет переписать всех, кто умеет на музыкальных инструментах. 

На всякий случай.

Правда, предстоящее расследование убийства его немного смущало. Евлахин не представлял даже, что ему делать. 

Он лёг вздремнуть, а когда проснулся, уже почти стемнело. Евлахин надел фуражку и отправился в бывшую свою комнату.

Мужики уже поддали и вели серьёзные разговоры за жизнь.

Евлахин ворвался в комнату, крикнул:

- Стоять, милиция!

И выхватил из-за пазухи бутылку стекломоя.

***

Утром, часов в десять, директор заглянул к Евлахину. Сам он остался в коридоре, а в кабинет засунул голову и осмотрелся. 

Евлахин пробудился и сел на кровати. Он не помнил, как добрался к себе. После его прихода разговор завертелся вокруг милицейской службы. Собеседники вспоминали разные случаи, как с них вымогали взятки или даже шили дела. Евлахин горячился и рассказывал прямо противоположные вещи - о доблести и героизме работников милиции. Все кричали, перебивая друг друга. Приходили ещё мужики и бабы, слушали, вмешивались в разговор. Кто-то усомнился в том, что Евлахин знает какие-то милицейские приёмы. Но он знал. Когда-то, тыщщу лет назад, начальник сказал ему, молодому лейтенанту:

- Люди пусть работают, а ты - на соревнования.

- Я - не человек, что ли?- обиделся молодой Евлахин.

- А ты - на соревнования,- повторил начальник.- Что непонятно?

И Евлахин ездил на соревнования по стрельбе и рукопашному бою. Даже грамоты привозил. Тренировался, понятное дело, Лет, правда много прошло, и реакция уже была не та, но двоих бросившихся на него приятелей Евлахин распластал по полу, не особо напрягаясь.

Драться никто не хотел, поэтому все вернулись к столу.

А дальше Евлахин уже не помнил.

- Хорош,- сказал ему директор.- Слыш, собирайся. Поедем к американцам.

- Зачем?- простонал Евлахин.

- Оформим тебя. А ты заодно поспрошаешь тамошних полицейских про это дело, может расскажут чего.

- Ладно,- сказал Евлахин.- Я сейчас.

Директор ушёл.

Евлахин напялил фуражку и посмотрел на себя в зеркало. Увиденное не слишком ему понравилась. Испитая физиономия, круги под глазами, длинные седые волосы, заросшие щёки. Евлахин нахлобучил фуражку поглубже, взял ножницы, которые дала ему эта фифа со склада и обрезал всё, что торчало из-под околыша. Затем принёс воды, хорошенько намылил щёки и подбородок настоящим хозяйственным мылом, от которого дохли все бактерии, и побрился, порезавшись шесть раз и прилепив к кровоточащим ранкам кусочки газеты.

Евлахин снова посмотрел на себя в зеркало, повертел головой. Другое дело. Видно, что официальное лицо, а не босяк какой-то. 

Жаль, нет чайника, чайку попить не помешало бы.

Вернулся директор.

- Ну что, готов? Поехали.

- Чаю бы,- сказал Евлахин.

- Потом. Пошли, не успеем.

Евлахин напялил на себя фуражку, но директор вдруг зашипел, рванулся к нему, сорвал с участкового головной убор и швырнул на стол.

- Дурной, что ли?! Господа американцы не разрешают носить военного и советского, а ты попрешься туда в этом! Идём!

У барака стоял грузовик. Когда показался директор, водитель запустил двигатель. Евлахин заскочил в кузов, и они поехали.

Поездка оказалась во всех смыслах плодотворной.

Во-первых, Евлахина зарегистрировали, забив его данные в компьютер. Во-вторых, какой-то толстый мужик в форме выдал ему пистолет - самый настоящий Макаров в кобуре и тридцать два патрона к нему.

От этого охренел даже сам директор Осадчий.

- А это действительно надо?- спросил он.

- Чем быстрее вы там перестреляете друг друга, тем лучше,- хмуро ответил толстый мужик.- Распишитесь за получение, мистер Евлахин.

Мистер Евлахин расписался, повесил кобуру с пистолетом на плечо и застегнул пиджак.

В-третьих их покормили в столовой обедом и не взяли денег. Еда была ничего так, вполне. Жареная картошка, котлета, какое-то пойло с газом. Евлахин вертел головой по сторонам. Да, здесь, конечно, почище, чем в ихней поселковой рыгаловке. Но... Неуютно как-то. Не по-нашему.

Директор вдруг низко нагнулся над столом и прошептал: 

- Глянь, возле раздачи очкарик в форме.

- Ну и?

- Он был главным, когда Зойку забирали. Поговори с ним.

- Да я не умею по-американски,- смутился Евлахин.

- Придётся подтянуть базовое знание,- заметил директор.- Но этот болтает по-русски.

- Ладно.

Евлахин дождался, когда очкарик поест, а затем догнал его в коридоре, представился и зачем-то показал кобуру.

- Слушаю,- сказал очкарик неприветливо.

- Мне поручили расследовать. Ну, вы ещё тело забирали.

- Самоубийство,- отрезал очкарик.- У меня много работы.

- Я понимаю,- ответил Евлахин.- Оно бывает, что некогда. Дела там всякие... Только я не верю в Зойкино самоубийство. Не такая она была.

- Идёмте,- вздохнул очкарик.

Он завёл Евлахина в свой кабинет, сел за стол и пригласил присаживаться посетителя. Участковый осторожно присел на крутящийся стул. Очкарик швырнул перед ним пачку распечаток.

- У вас там маньяк, граждане. Ваша Терентьева уже третья. 

Евлахин взял листы со стола. Там были цветные фото убитых женщин.

- Первая в тридцатом посёлке, в прошлую пятницу. Светлана Темникова пятидесяти девяти лет. Бывшая учительница. Не пила, не курила, держалась особняком, много читала. Не такая, как все. Ударена сзади по голове тяжёлым предметом, оттащена в густые заросли за посёлком и там зарезана. 

Очкарик шпарил по памяти, без шпаргалки. 

- Вот,- сказал он, ткнув пальцем в одно из фото с убитой и раздетой женщиной. 

На груди её были вырезаны буквы АСМ.

- А что это ей нацарапали?- полюбопытствовал Евлахин.

- Не знаю. Вторая - Дарья Самохина. Активистка, душа компании; утверждают, будто хорошо пела, за что её приглашали на все пьянки. Убита поздним вечером в понедельник. Ударена, зарезана. Вырезаны буквы БЛФ.

Евлахин посмотрел фото Самохиной. 

Симпатичная.

- Утром в среду убита ваша Зоя Терентьева. Ударена по голове, зарезана. На груди вырезаны буквы ВЛЗ. Не знаю, что это означет.

Смотреть на фото Зойки с открытым ртом и остановившимся взглядом было неприятно.

- Погодите-ка!- сказал Евлахин.- Вы тут твердили про самоубийство. По-вашему, Зойка сама себя стукнула по голове и после зарезалась?

Очкарик ничуть не смутился.

- Самоубийство и есть. Только оттянутое во времени. Эта ваша Зойка прославляла Путина, поддерживала все его выходки, одобряла агрессивную российскую политику. Интернет всё помнит, и удалённые странички соцсетей не пропадают насовсем. "Мы русские, нам всё позволено",- это она писала в 2014-м по поводу вашего вторжения в Украину. Видимо, её убийца считает так же.

- Да послушайте!- возмущённо крикнул Евлахин.- Не было никакого вторжения! Мы просто защитили русскоязычное население от бандеровцев!

- Та же история с Темниковой,- продолжал очкарик, будто и не заметив вспышки своего собеседника.- Шовинистический угар, радость от войны и убийств. Когда вам наконец-то врезали и загнали вас в бараки, она подала заявление о выезде за границу. Но там, где положено, подняли её странички в ваших соцсетях и спросили: "Ты чо, тётка?". Про певунью Самохину ничего не скажу. У неё в соцсетях сплошные котики-цветочки-рецепты. Эту может и убили.

- То есть, расследовать вы ничего не будете,- сказал Евлахин.

- Нет,- подтвердил очкарик.- Сначала вы грозите миру уничтожением, развязываете войны, а потом прибегаете за помощью. Ой, у нас серийный убийца. Да вы все там преступники!

Евлахин весь кипел. Хотелось наорать на этого дурня, да и заехать бы ему не помешало. "Развязываете войну"! Каждому ведь известно, что...

- Хорошо,- ответил Евлахин, взяв себя в руки.- Я тогда сам всё расследую. Можно мне фотки забрать?

Очкарик взял распечатки, положил их в прозрачную папку, сунул туда же несколько чистых листков, ручку и карандаш, после чего отдал это всё Евлахину, сказав:

- Держите.

А потом добавил язвительно:

- Коллега.

Директор и водитель ждали около грузовика.

- Мне надо подумать,- сказал Евлахин и полез в кузов.

Но в голову по дороге ничего не лезло. Единственная оформившаяся мысль была такой: "Ну и нафига я в это ввязался?".

Ещё очкарик этот вывел из себя. Что за мода у них такая - русских ненавидеть? 

Когда вернулись в посёлок, Евлахин позвал директора в свой кабинет, рассказал об убийствах, показал фото.

- Ого,- сказал тот.- Зойка третья? Ну и что ты надумал?

- Убийца, похоже, маленький и хилый. Убивает одних только баб, глушит по голове. Наверное, понимает, что с мужиком не справится.

- Хороша примета,- фыркнул директор.- Знаешь, сколько у нас маленьких и хилых?

- Кто может мотаться по всем посёлкам? 

- Да ладно тебе, Евлахин! Кто угодно.

И это было правдой. В прошлом месяце и сам Евлахин по пьяни очутился в другом посёлке. Из всей пьянки помнил лишь, как садились за стол, и как потом трясло в кузове грузовика. На следующий день пришлось тащиться домой пешком - пятнадцать километров, между прочим.

- Водил поспрашивай,- посоветовал директор.- Слушай, Евлахин, как считаешь - найдём убийцу?

- Конечно,- буднично ответил Евлахин.- И не таких ловили.

На том и распрощались. 

Директор отправился к себе, а участковый поплёлся осмотреть место преступления, которое он опознал на фотографиях.

В прошлом году директор Осадчий как будто взбесился. Когда-то на месте их посёлка был колхоз, в котором, среди прочего, разводили коней. От некоторых зданий остались только фундаменты, но конюшня сохранилась почти полностью; требовалось лишь кое-что залатать. И директор распорядился возобновить коневодство. Он носился по инстанциям, выпрашивая разрешения и стройматериалы. Оккупанты, в принципе, не возражали, даже разрешили наковырять чего-нибудь в руинах близлежащего города. 

Евлахин тогда тоже ездил.

Под бдительным присмотром литовского патруля, солдаты которого по-русски знали только матерные слова, произносимые ими с забавным акцентом, посельчане нагрузили в кузов шифера, досок, кирпичей, металлических уголков. Дома это всё сгрузили у конюшни и накрыли брезентом. 

Интерес к разведению коней пропал у директора Осадчего столь же внезапно, как и появился. Добытые стройматериалы пропили, конюшню оставили в покое.

Именно в ней и закончился Зойкин земной путь.

Евлахин вошёл туда, спугнув собак, осмотрел бетонный блок, на котором лежала жертва. Земля около него пропиталась кровью. 

Да, место укромное. Пока все спали, убийца запросто мог закинуть Зойку на блок, сорвать одежду, вырезать буквы на груди, убить и спокойно скрыться.